Алексей Мокроусов
Это документальное доказательство того, что и отдельному человеку необязательно ломаться под репрессивной машиной.

Ведомости

Валерий Шубинский
Перед нами — странная книга. Очень странная. Необычная. Хотя, казалось бы, что необычного в мемуарах антифашиста? (Не так много их было в Германии, но были же.) Во-первых, человека по имени Себастьян Хафнер не существовало. Был Раймунд Претцель. Став эмигрантом в 1930-е годы, он выбрал псевдоним — по понятным причинам: в Германии оставались «заложники». Но Претцель (с той же целью) в своей книге трансформировал еще и свою биографию: изменил профессию отца, подробности собственной личной жизни. Фактически он создал книгу-исповедь вымышленного персонажа. Однако у этого персонажа есть с Претцелем общие черты. Начать с того, что это очень необычный антифашист. Кто он — левый? Коммунист, социал-демократ? Нет. Космополит, антигосударственник? Нет. Либерал? Да, но не очень привычного нам, русским читателям, типа. Прежде всего Хафнер-Претцель — горячий патриот Германии.

Не просто любитель родной природы и стихов на родном языке — нет, человек, горячо и нежно любящий то, что (как ему кажется) именно выделяет германскую культуру в мире, отличает ее от всех остальных:

«...гуманность, открытость всему миру, глубокая основательность философии, неудовлетворенность миром и самим собой; отважная решимость вновь и вновь браться за неподъемное дело, отказываться от него и снова браться, самокритика, любовь к истине, объективность, высокая требовательность к себе, точность, многоликость, некоторая неповоротливость, удивительным образом соединенная со страстью к свободнейшим импровизациям, медлительность и серьезность, но в то же время творчество, созидание, когда, шутя и играя, рождают на свет все новые и новые формы, которые затем отбрасываются прочь как негодные попытки; уважение ко всему своеобычному и своеобразному; незлобивость, великодушие, сентиментальность, музыкальность, но прежде всего великая свобода…»

Любовь к родине, конечно, — не невидаль. Тот, кому «сладостно отчизну ненавидеть и жадно ждать ее уничтоженья», не может по-настоящему бороться с националистами, с нацистами: он уже заранее отдал им свое отечество. Но внутри Германии есть разные традиции. И вот та традиция, на которую опирается Претцель-Хафнер, — прусская. Не Шиллер, не Манны, а традиция прусского чиновничества, прусской бюрократии, о своем происхождении из которой он с гордостью (отчасти надуманной, ибо на самом-то деле отец Претцеля был школьным учителем) говорит. Исторически Пруссия была заклеймена (оклеветана?): с ней связали германский милитаризм, германское имперство. Само имя Preussen исчезло с карты. Но Хафнер заставляет нас посмотреть на эту традицию иначе:

«Существует специфическое прусское ответвление пуританизма: до 1933 года оно было одной из главенствующих духовных сил немецкой жизни <...> Оно родственно классическому английскому пуританизму с характерными, впрочем, отличиями <...> Как и английский пуританизм, прусский требует от своих последователей строгости, достоинства, воздержания от всевозможных радостей жизни, исполнения долга, верности, порядочности и чести вплоть до самоотрицания, презрения к миру вплоть до мизантропии. Подобно английскому пуританину, прусский (даже если он богат) выдает сыну деньги только на карманные расходы, и неприязненно-удивленно круглит брови, узнав о сыновних опытах половой любви. Однако прусский пуританизм секуляризован. Он служит и жертвует не Иегове, но le roi de Prusse. Награда и земное воздаяние прусского пуританина — не богатство, но успехи по службе. И, наконец, важнейшее отличие прусского пуританизма — это наличие потайной дверцы в неконтролируемое никем и ничем пространство свободы, в то, что стоит за словами, „частное”, „личное” <...>.

Прусский пуританин — создатель диковинной присказки всех немцев: „Как человек, я Вам сочувствую, но как чиновник, как солдат, как государственный служащий…” В этом заключается причина того, что у иностранцев ложное представление о Пруссии. Они считают, что это бесчеловечная, жестокая, перемалывающая все подряд машина, но, общаясь с пруссаками в неофициальной, частной обстановке, обнаруживают, что многие из них на редкость симпатичные, добрые, безобидные люди. Германия, объединенная в единое государство Пруссией, ведет двойную жизнь, потому что чуть ли не каждый немец ведет двойную жизнь».

Вот и не поймешь, воспевает писатель свою (малую?) родину или иронизирует над ней. И то и другое, скорее всего. Но — и это самое главное — он пишет о мире, которого больше нет. И не только из-за Гитлера: Гитлер лишь следствие, не причина. Та прекрасная, «немного неповоротливая», но одухотворенная и человечная Германия, та строгая, но втайне добрая Пруссия — они разрушились, когда роковые исторические события нарушили духовное равновесие немцев. Какие события?  И в характеристике их Хафнер нестандартен. Да, мировая война, но в не меньшей степени — гиперинфляция 1923 года. Писатель описывает этот год очень выразительно, наши соотечественники, помнящие девяностые, многое могут узнать: затовариванье в день зарплаты, питание консервами и бульонными кубиками (будем, правда, справедливы: до тысячекратного за год удешевления национальной валюты у нас не доходило; зато и выйти из штопора немцам удалось быстрее). Но не в экономических бедствиях как таковых дело. А в чем?

«Этот фантастический год оставил в сегодняшних немцах те черты, что непонятны и жутки всему остальному человечеству; те черты, что глубоко чужды настоящему „немецкому национальному характеру”: безудержная, циничная фантазия, нигилистическая радость от „невозможного” и желание совершить это „невозможное” во имя него самого; динамичность, ставшая самоцелью. Целому немецкому поколению тогда был удален очень важный душевный орган, придающий человеку устойчивость, равновесие, а также, разумеется, и тяжесть. Он проявляет себя, как совесть, разум, житейская мудрость, верность принципам, мораль, или страх божий. Целое поколение научилось — или вообразило, что научилось — идти по жизни без тяжести, без балласта».

И это тоже знакомо, не правда ли? Нет, я не хочу сказать, что Германия 20-х похожа на Россию 90-х. Тогдашняя Германия — с ее безудержным богемным весельем — кажется издалека привлекательней, чем страна нашей молодости. Впрочем, мы знаем, чем пришлось за это веселье, за это декадентское цветение платить. Да и сами его носители, видимо, несколько от него подустали — не случайно многие из них так быстро и легко пошли за новыми идолами: народного единства, силы и духовного здоровья, крови и почвы… Кто ж знал, куда это приведет?

И вот вопрос. Не последние люди в немецкой культуре клюнули на эти соблазны: Лени Рифеншталь, Альберт Шпеер, поэты Готфрид Бенн и Иосиф Вайнхебер (судьбе последнего посвятили горькие строки поэты-антифашисты, Уистон Хью Оден и Теодор Крамер: для них застрелившийся в 1945 году член НСДАП Вайнхебер оставался собратом по перу, а для австрийца Крамера — и личным другом). А прусский «пуританин» Претцель — нет. Почему? Любовь к еврейке? Все-таки этого мало…

Большевизм в России пришел к власти в ходе кровопролитной гражданской войны, где все стороны были хороши, а уж Ленин и Троцкий со товарищи смогли показать себя во всей красе. Начнись все с НЭПа — впечатление было бы иное. Нацизм же пришел к власти мирно и наступал постепенно, шаг за шагом, а потому и принять его было легче. Германия изменилась до неузнаваемости, но не сразу, а в течение нескольких лет, и без экономических бедствий. Легко было уговорить себя, что ничего такого уж дикого не происходит. Уничтожена демократия? Но во многих странах Европы, от Португалии до Литвы, авторитарные режимы, и вообще — может быть это на смену партийному приходит новая форма народного представительства (такие идеи были популярны). Дискриминируются евреи? В Польше у Пилсудского тоже дискриминируются, и вообще… может быть, сегрегация поможет им развивать собственную культуру (кстати, да — в Берлине в 1933 — 1938 процветала еврейская теология и религиозная философия… ничем другим умственным евреям заниматься уже не разрешали, а убивать — еще не убивали)… а там уж им отдадут Мадагаскар — ко всеобщему удовлетворению… Что еще? Подозрительно широкое распространение эвтаназии? Это развивается наука. Гомосексуалистов сажают?  И в свободной Англии тоже сажают. (А что в Германии некоторое время процветали «мужские nacht-local’и» — так ведь то была «эпоха декаданса».) Что все закончится газовыми камерами, а потом — немецкими городами в руинах, этого никакое, самое смелое воображение представить в середине 1930-х не могло.

В сущности, то, что заставило Претцеля и подобных ему (увы, немногих!) людей сделать выбор сразу и бесповоротно, — это скорее эстетика, чем что-то другое. Или даже не эстетика — глубокое внутреннее чувство нормы и приличия. Невозможно смотреть на рыла штурмовиков. Невозможно вздергивать руку в идиотском приветствии, когда проносят новое знамя. Все начинается с этого. Потом уже — все остальное.

Тяжело это? Еще как!

«Глубокое и беспросветное отчаяние; абсолютная беззащитность перед ежедневными унижениями и оскорблениями; беспомощное созерцание невыносимого; бесприютность; неутолимая боль».

Причем перед нами отнюдь не герой, не знаменосец, не подпольщик. Герой Претцеля, чтобы не салютовать, прячется в подворотне. Это — одно из самых сильных мест в книге. И не надо смеяться. Ведь взметнуть руку в «хайле» — чистая формальность. Но не хочется делать это лишний раз. Пока не хочется — личность сохранна.

Уехавшим — проще. Претцелю удалось уехать. Впрочем, и им пришлось сложно. Легко ли далась прусскому патриоту пропагандистская работа на военного противника? Тем более что перед этим он — как германский подданный — пережил интернирование. Да, та мрачно-ироническая ситуация, которую воспел уже помянутый Теодор Крамер:

 

Ну что ж, покуда, честь по чести,

Достойно посидим в плену.

Авось с союзниками вместе

Сумеем выиграть войну.

 

                 (пер. Е. Витковского)

 

С какими союзниками? С тюремщиками вместе — вот как было бы правильней.

Не случайно Претцель-Хафнер из эмиграции вернулся только в 1952 году. Тяжело было? Хотя он успел занять видное место в культурной жизни ФРГ: именно такие, как он, строгие консерваторы-антифашисты, и восстанавливали страну на западе. Увы, рука об руку с амнистированными нацистами (до настоящей денацификации дошло дело только в 60-е). А на востоке, в бывшей Пруссии… Мы знаем, что там происходило. И Хафнер, некоторое время в конце 50-х живший в Западном Берлине, видел это с близкого расстояния.

 «Исповедь одного немца», в отличие от других сочинений Хафнера, созданных в годы эмиграции и явно адресованных иностранному читателю, написана на родном языке. И, судя по всему, автор сам плохо понимал, с кем он пытается объясниться: с самим собой, с историей, с иностранцами, с собратьями по изгнанию, с друзьями, оставшимися на родине? Потому-то книга, явно ориентированная на публикацию, осталась в столе.

По крайней мере с русским переводчиком и комментатором ей повезло. Никита Елисеев (писатель с дипломом историка, но не профессиональный академический ученый!) в своих примечаниях передает исторический контекст в таких тонких деталях, что даже самые зыбкие авторские отсылки проясняются. Все интересно — даже первые (ремесленные) профессии немецких социалистов.

А с каким злым юмором написано!

Вот, например (про фельдмаршала фон Бломберга):

«Был отправлен в отставку по скандальному поводу: женился на массажистке, которая то ли распространяла порноснимки, то ли фотографировалась на порноснимках… На Нюрнбергском процессе выступал в качестве свидетеля (вот что значит удачно жениться)».

А есть потрясающие детали.

Например, когда после войны судили за сотрудничество с нацистами знаменитого дирижера и композитора Фуртвенглера, защитником его был, оказывается, советский полковник Дымшиц, служащий оккупационной администрации. А теперь внимание. Это — тот самый литературовед Александр Львович Дымшиц, с чьим предисловием вышел в 1973 году первый советский однотомник Мандельштама. Предисловие довольно мерзкое. Недавно опубликовано письмо Дымшица, в котором тот прямо говорит: «Я пожертвую своей репутацией, но Мандельштам будет издан». И действительно — книга, больше десяти лет лежавшая в издательстве, увидела свет: не хватало лживого предисловия, никто из благородных литературоведов, любивших Мандельштама, не мог себе позволить написать его. А Дымшиц написал. О, этот человек знал толк в трагических оттенках коллаборационизма!

Но поскольку за что-то все-таки покритиковать книгу надо, найдем сущую мелочь и придеремся к ней: говоря о прогерманской внешнеполитической ориентации наркоминдела Г. В. Чичерина, комментатор совершенно некстати упоминает немецкое (остзейское) происхождение его матери, как будто первое как-то связано со вторым.

Кажется, это единственное, что при чтении резануло мой слух…

«Журнальный зал»: «Новый мир», 2017, №1

Владимир Березин
«История одного немца» стоит особняком среди книг Хафнера. Она напечатана уже после смерти автора, который так и оставил ее в ящике письменного стола. Это воспоминания 1914–1933 годов, очень спокойные, при этом Хафнер старается быть точным в деталях, хотя и не называет впрямую многих людей и обстоятельств. При этом известно, что он соприкасался с очень известными людьми.

Лехаим

Галина Юзефович
«Историю одного немца» все время хочется не столько анализировать и пересказывать, сколько цитировать и прикладывать к себе и своему опыту. Как оторвать себя от того, из чего состоишь; можно ли желать гибели своей стране, если страна превратилась в чудовище; как смотреть в глаза близким людям, впустившим это чудовище внутрь себя; можно ли укрыться от происходящего вовне в своем укромном внутреннем садике, но, главное, где проходит граница, за которой компромисс превращается в соучастие… Для всего этого у Хафнера находятся безупречной огранки формулировки, со снайперской точностью бьющие по нашим актуальным неврозам. Однако — и об этом тоже важно помнить — исторические аналогии, сколь бы соблазнительными они ни казались, все же обладают ограниченной применимостью, и их никогда не следует понимать буквально. Да, возможно, очень скоро каждый из нас станет (если еще не стал) тем самым «одним немцем», которому придется либо вступить с властью в дуэль без надежды на победу, либо разделить участь этой самой власти — как показывает германский опыт, весьма незавидную. Но есть и более оптимистичное толкование: возможно, книга Себастьяна Хафнера именно для того нам и дана, чтобы всего этого не случилось.

Медуза

Кирилл Телин
Книга Хафнера из захватывающей постепенно превращается в трагичную - как и та история, которой она посвящена. Если раньше ты восхищался лёгкостью авторского слога (хотя от журналиста трудно ждать тяжеловесных экзерсисов а-ля Сарамаго), то сейчас в голову то и дело стучится догадка - как же сложно, как же, наверно, невыносимо было Хафнеру просто вспоминать те годы: рубежный 1933-й, тревожный 1934-й, невозможный 1935-й и все последующие. Каждый из них.

Он пишет, что в пору становления нацизма немцы, отчаявшиеся справиться с этой чумой, внезапно окунулись в идиллическую литературу - лютики, цветочки, гномики в садочке; кому-то казалось, что это поможет спрятаться от действительности. Хафнер же при написании книги вспоминал все то, от чего и сам в то время пытался скрыться; думается, что очень тяжело вспоминать предательство и трусость, лишения и удары, поражения и перенесённые травмы. Он пишет о потерянных друзьях - не обязательно умерших, зачастую просто (что хуже) ставших нацистами; он пишет о пустоте, в которой оказался его отец, строивший в мгновение рухнувшую Германию; он пишет о том, как целая страна, возвращая себе "национальное величие", потеряла саму себя - сквозь миллионы личных трагедий и персональных катастроф.

В этом книга Хафнера, увы, и актуальна - дело, конечно, не в натянутых параллелях между какими-то там режимами, а в той стратегии, которую часто выбирают те, кто не может с неприятным режимом справиться. Автор называет "Историю одного немца" рассказом о заведомо неравной дуэли личности и государства - а многие предпочитали и предпочитают заранее отстраняться от таких поединков. Alexei Yurchak, помнится, называл такой подход "вненаходимостью", а мне виделось в таких прятках со властью манящее очарование: интересно быть невидимым, потому что не понятым, быть непобежденным, потому что не сражавшимся. Но "История одного немца" лучше любой статьи Бéрлина показывает иллюзорность такой победы, потому что твоя вненаходимость, кроме собственного комфорта, означает ещё и чью-то потерянность; твоё бездействие означает чье-то одиночество. Хафнер пишет о том, что нацизм не встречал сопротивления, потому что сначала его недооценивали, потом пытались сверить с привычным ходом вещей, а после - после просто скрывались, надеясь, что коричневое колесо проскочит мимо. В результате тот щит, который мог бы защитить многих, рассыпался на осколки, которые не смогли сберечь даже одиночек; инерции повседневности, на которую мы так надеемся, внезапно не оказалось.

Если подумать, то и прятки в советском стиле - с работой в котельной, фрондерством в НИИ, апатичным исключением из пусть порочной, но все ещё общественной жизни, - закончились коллапсом той самой системы, где были шансы на подобные игры. Граждан СССР, помнится, спросили, желают ли они сохранения страны, они ответили - а их никто не послушал, потому что никого на деле не интересовало мнение мыши по поводу квартирного ремонта. Давно пора понять, что, отрицая коммунизм, ты не наносишь ни малейшего ущерба мавзолею; устранившись из политики, ты не отменяешь её. Ей просто начинает заниматься кто-то ещё, тот, кто мобилизует, накачивает, раскручивает полегчавшие вдруг властные шестеренки.

Иными словами, ты выходишь из заботливо сооружённой норы, а за ее пределами вдруг обнаруживается голубое солнце и зыбучие пески вместо тверди. Привычный транспорт больше не ходит по знакомым маршрутам, а твоя профессия вдруг потеряла значение; в твои накопления впору заворачивать копченую рыбу, но и ее самой больше нет. И ты разводишь руками: "Как же это? Ведь я...но почему?", - а мироздание отвечает: "Извини, но ты же сам ушёл в пустыню". Мир изменился, как он меняется всегда, - просто ты не принял в этом участия.

Иногда жизнь учит нас ответственности очень жестоко.

Facebook

Пётр Дейниченко
...Сегодня же книга Хафнера получила еще одно измерение: оказалось, что она точно описывает не только столкновение частного человека с тоталитарным государством, но и с государством вообще. Потому что с тех давних времен государства всего мира научились, пусть куда мягче и с всякими словесными реверансами, но так же безжалостно влезать в частную жизнь, подчинять своим целям человека, требуя от него при этом восторга и благодарности. И ничего не изменилось. «Частный человек все время в обороне. Он ничего не хочет, кроме как сберечь то, что он считает своей личностью, своей собственной личной жизнью и своей личной честью». А государство все так же требует, чтобы он «отказался от своих убеждений и принял бы другие, предписанные сверху; чтобы здоровался не так, как он привык, ел бы и пил не то, что ему нравится». Сопротивляться этому вроде бы безнадежно, да и невыгодно. Но, зная, как повернулась история, понимаешь, что Хафнер пророчески прав, когда утверждает: те, кто пытаются защитить «свою личную свободу и свой частный, приватный мир, защищают, не подозревая о том, еще и нечто большее: мир и свободу всего мира».

Читаем вместе, №11 (124) 2016

Сергей Костырко
В откликах на выход этой книги в России лейтмотивом стало: читайте, вот вам зеркало для нынешней российской действительности. Ну да, исторических аллюзий здесь много. Куда от них денешься. Но читать эту книгу исключительно из-за ее исторических аллюзий значит обеднять ее содержание. Ценность этой книги — в поиске тех исторических универсалий, которые ведет Хафнер. Сделаем простую вещь: заменим при чтении книги слово «немцы» словом «массы», и выяснится, что мы читаем во многом и про сегодняшнюю Венесуэлу, и про Россию, и про Китай, и про США и т. д. То есть книгу эту следовало бы читать прежде всего как проработку и развитие на конкретном историческом материале тех мыслей, которые сформулировал за десять лет до Хафнера испанец Ортега-и-Гассет в «Восстании масс» (не знаю, читал ли Хафнер «Восстание масс», скорее всего, не читал и к нынешнему пониманию феномена «масс» подошел вполне самостоятельно).

Новый Мир 2017, 1

ISBN 978-5-89059-326-9
Издательство Ивана Лимбаха, 2018

(Предыдущее издание: Издательство Ивана Лимбаха, тираж 2000 экз., 2016, ISBN 978-5-89059-256-9)

Пер. с нем. Никиты Елисеева

Редактор: И. В. Булатовский, Г. В. Снежинская
Корректор: Л. А. Самойлова
Компьютерная верстка: Н. Ю. Травкин
Дизайн обложки: Н. А. Теплов

Обложка, 448 стр.
УДК 821.112.2 «19»-94 + 94 (430) «1914/1933» = 161.1 = 03.112.2
ББК 63.3 (4Гем) 53 + 63.3 (4Гем) 61-49-021*83.3
Х 26
Формат 84×1081/32 (206х136 мм)
Тираж 2000 экз.

Книгу можно приобрести