Михаил Богатов

Опыт доверия: Владимир Бибихин, "Дневники Льва Толстого"

1. Ольга Александровна Седакова во “Вступительных замечаниях” говорит о том, что Владимир Вениаминович Бибихин смог прочитать этот курс, “Дневники Льва Толстого”, по той причине, что сам долгое время вёл дневник и “судя по фрагментам тех дневниковых записей, которые В.В. опубликовал, его собственная работа в дневнике была чрезвычайно близка работе Толстого и Витгенштейна: она этична в своём существе. Говоря точнее, она аскетична”. Позволю себе развить это положение: в курсе ”Дневники Льва Толстого” настроение мышления Бибихина фактически совпадает с записями Льва Толстого (преимущественно – позднего), настолько, что уже трудно сказать – то ли Бибихин комментирует Толстого, то ли Толстой – Бибихина. Нет, мы конечно понимаем каким-то умом, что последнее невозможно. А, кстати, каким таким умом мы понимаем это? Не скажем же мы, что Толстой на момент чтения лекций – мёртв, а Бибихин – жив? Но если мы сами услышим, что только что сказали, то как вообще возможен был бы такой курс? Не приняли ли мы негласное решение о том, что есть жизнь и нежизнь ещё до того, как обратились к курсу лекций, свидетельствующих о чьей-то жизни? Конечно, приняли. Вопрос только в степени негласности и в силе следования оной. Кажется, о ней будет идти речь в курсе в том числе. Отсюда – эффект безумия, который вглядывается в нас с некоторых страниц этого курса. Смешиваются не только Толстой и Бибихин, а что-то ещё постоянно подступает, что-то, перед чем и первый и второй сами тщательно стараются отступить, позволив этому безумию сказаться. Безумию по отношению ко всякого рода расписаниям, так неловко и наугад подвешенным в пустоте. Я не знаю, что именно ощущали в этот момент самые проницательные из слушателей курса, какого рода жуть безосновности собственного пребывания там касалась их.

2. Кто не знаком с манерой чтения и, в меньшей мере, письма Владимира Вениаминовича, тот легко может обмануться: настолько легко Бибихин следует излагаемому ходу мысли, что неровен час приписать на счёт этой лёгкости какой-никакой результат. Мы очень легко полагаем своим то, что даётся нам легко. Но тут же Бибихин останавливает эту лёгкость: мысль – это серьёзная работа, но не в скучном смысле непонятного академического подмигивания: столько-то публикаций, такие-то исследования, такой-то доклад. Нет, конечно, и это тоже, куда же без этого, но момент захваченности мыслью неожиданен, она сама по себе. Она нас захватывает – и это только начало. Она зреет сама по себе, как человеческая жизнь помимо того, что мы о ней возомнили. Понятно желание сразу получить дивиденды с того, что она – жизнь и мысль – нас, именно нас, захватила. Если мы последуем этому желанию, то направим её в русло нашей, а не её, лёгкости. Но вот здесь-то и стоит остановиться и задуматься. Никуда не деться от этой возвратности – задумать себя. Задумать себя – это не значит решить себя или придумать себя. Задуматься над мыслью – дать ей задумать тебя так, чтобы она смогла продумать себя. Кажется, один из мотивов странных – на взгляд коренных обитателей – действий Толстого – задумывание себя до умопомрачения. Со стороны (с чужих земель то есть) пришёл человек, ведёт себя странно (странник, видимо, хотя всегда здесь жил – где здесь?), и по нашим меркам лёгкости и неведомого смирения вроде бы даже неадекватен. Любое расписание придумаем для тебя, странник, любое, будешь один в нём жить, но почему же наша способность придумывать и объяснять теряется? Неужто ты сейчас отдался чему-то, чем не являешься? Но если так, то мы терпеливо подождём: 

Итак, прославим единодушно Верлена – тем более, он умер, говорят.
А этого единственно ему не хватало. Но главное, чему я рад, -
Мы все понимаем его стихи, все! особенно
если барышни поют под рояль: ведь наши
Лучшие композиторы заключили его в серафические пассажи!
(Поль Клодель, Невменяемый (Верлен) – пер.О.Седаковой)



3. А сколько людей дождалось Толстого (и сколько ещё дожидается Бибихина) – чтобы тут же начать петь под рояль. Браться за Толстого в стране, где каждый выпускник школы почитает Толстого пройденным – это очень смелое дело. Седакова говорит о Толстом: «Его здесь, в России, давно не было». Судя по проделываемой ею самой работе, в России давно не было и Пушкина, и Данте, и много кого ещё. А ведь и вправду – не было. Точнее были, но странным образом. Отсутствие внимания к тому, что нас вновь и вновь захватывает – и огромные усилия на то, чтобы от этой захваченности уйти. С захваченностью далеко не проедешь, на хлеб не намажешь. Она же – любимое слово Анатолия Валерьяновича Ахутина и, как я понимаю – через него – и Владимира Вениаминовича Бибихина – амехания. Ну то есть никак не сдвинуться. Задумать себя самому не получается. Сам здесь такой странный выходит, слабенький. Подстать расписаниям, которые другого, сильного, не выдержат. Может быть, все расписания случайны и надо что-нибудь срочно перевернуть, революцнуть, спутчить? А может быть надо увидеть нужду в расписаниях случайных, которая сама необходима, то есть никак не обойти её? И прежде чем бунтовать, увидеть как все эти бунты той же нуждой управляются? Может быть. Но как же это усмотрение тихо. Толстой и Витгенштейн – они умели замолкать. Не сами. Скорее – их замолкало. То, что их всерьёз задумывало. 

4. Лев Толстой, кажется, писатель. Дневники показывают обоснованность этого “кажется”. И дело не в том, что автор дневников – не в полной мере писатель, а дело скорее в том, что писательство – это часть того дела, которое дневники собой являют. Неуместность письма удовлетворяет автора дневников, но иногда писательство затмевает собой дело автора – и тогда автор недоволен. Да и кто он, собственно, такой, этот автор? Как бы его спровоцировать, вызвать на свет, объявись сказать? Но – внимание! Никакого разоблачения не будет. Мы так привыкли всё разоблачать, что уже не видим за этой манией того Всего, которое почему-то нас к себе привлекает. Разоблачения всего видим, а всего – нет, не видим. Но неужто нас интересует выведение кого-то на “чистую воду”? Вряд ли. Бибихин не будет выводить Толстого. Будет чуть-чуть наоборот, но только чуть-чуть. Самое главное – это заблудиться там, где Толстой заблудился, вполне доверяя тому, что заблуждение – не от некоего Льва Николаевича исходят, а из того, на что Лев Николаевич (повторяя год за годом некоторые лейтмотивы, возвращаясь через десятки лет к своим прежним записям) с таким согласием себя направляет. Даже согласиться на то, чтобы задумать себя – сложно. Может быть, придётся увидеть – вопреки расписанному недомыслию – что земля может дотягиваться до звёзд. Буквально, не метафорически. Может быть, придётся довериться неведомому автору дневников, которые вёл так обманчиво знакомый нам старец из Ясной Поляны. Опыт речи Владимира Бибихина – это опыт такого доверия

5. Все остальное – в полноте молчания, скрытой в этой белой книге. 

©livejournal.com

ISBN 978-5-89059-184-5
Издательство Ивана Лимбаха, 2012

Редактор И. Г. Кравцова
Корректор: Л. А. Самойлова
Компьютерная верстка: Н. Ю. Травкин
Дизайн обложки: Н. А. Теплов
Вступительная статья: О. А. Седакова

Переплет, — 480 стр.
УДК1 (470) (091)+82-1
Формат 84х1081/32
Тираж 2000 экз.