Елена Зиновьева
Мариуш Вильк, писатель и путешественник, почти двадцать лет живет на русском Севере. Соратник Леха Валенсы, один из лидеров «Солидарности», в 1989 году он уехал из Польши, работал в России в качестве журналиста (был очевидцем московского путча и абхазской войны). Переехал на Соловки, немало кочевал по Кольскому полуострову, обосновался в старинном доме в нежилой деревне Конда Бережная на берегу Онежского озера. Для него Север не географическое пространство, а особое состояние ума, свободного от всего лишнего: от баннеров и реклам, от навязанных мнений, от гаджетов, эсэмэсок, музычки из наушников и мусора из СМИ. От всего, что ломает естественный ритм человека. Здесь можно день за днем, год за годом, наблюдая за движением изменчивой природы, уловить цикличность биологического времени. Здесь можно восстать против иссушающего ум механического однообразия, и, отказавшись от технических новшеств — водопровода, насосов, ходить за водой на озеро, поливать огород вручную, а зимой пешней прорубать лед в озере. Здесь жизнь идет вне времени. Здесь люди такие, как они есть, и никто не смотрится в зеркало, постоянно контролируя, каким его видят окружающие. Здесь он — не поляк, не католик, а человек. Этот мир Вильк называет Зазеркальем. Русскому Северу М. Вильк посвятил уже несколько книг.

В эту книгу вошли три очерка? Эссе? Наверное, повествования. Это рассказ о Петрозаводске, где зимой «свет, вопреки обычным законам, падает не с неба, а подымается с земли, что придает редкую причудливость садам, бульварам и паркам (украшенным кружевами инея), зданиям, статуям и людям, освещенным снизу» — «Зеркало воды». Путешествуя по улицам и историческим закоулкам карельской столицы, что на протяжении трех столетий много раз меняла облик, М. Вильк не только рисует колоритный «портрет» города, расположенного на берегу Онежского озера, («Я пишу, как хожу, не торопясь, чтобы читатель успел увидеть то, что я наблюдаю, шагая»), но и воссоздает историю Заонежья, Железного Клондайка России. Он пишет о развитии металлургии на Севере, охватывая период от мифологии «Калевалы» до заводов царской России, о тайнах «Осударевой дороги» Петра I. И о К. Паустовском, что приехал в Петрозаводск по инициативе Горького писать историю Петровских заводов. И в результате создал литературную мистификацию под названием «Судьба Шарля Лонсевиля», имеющую мало общего с действительной судьбой инженера артиллерии наполеоновской армии, умершего в Петрозаводске летом 1816 года. Верный давно постигнутой истине — «Чем дольше я шатаюсь по свету, тем отчетливее понимаю: не важно, когда и откуда выходишь и куда направляешься, важно — кого встретишь на пути», — М. Вильк и здесь рассказывает об замечательных людях, с которыми сводили его дороги. Например, о М. Данкове, историке, научном сотруднике Карельского краеведческого музея, представителе новой русской историографии из первого поколения историков, поколения, над которым не довлеет бремя идеологии, и в отличие от дореволюционных историков, обладающих недоступной прежде документальной базой и неограниченным доступом к зарубежным архивам. Сюжетом другого повествования, включенного в книгу, является путешествие по Лабрадору вслед за другим писателем-бродягой Кеннетом Уайтом («Котлеты из карибу»). Это уже канадский Север. Суровые, но хрупкие пейзажи: «Боже мой, великий Маниту, до чего же безоружна эта земля! Устремившая в небо водные очи, каждым кустиком открытая порывам ветра, покрытая тонким слоем почвы, прошитой, словно кровеносными сосудами, корешками мхов и трав. Любой лопатой можно ее ранить, любым заступом разорвать, оголив до бесплодного песка и камня. Виднее всего это на обочине, где тяжелые бульдозеры оставили глубокие шрамы. Как защитить ее?» Но нет защиты, учения НАТО убивают все живое: мощные воздушные волны от низких полетов авиации рвут индейские вигвамы, выбрасывают стаи мертвых рыб, и в конце концов приводят к бесплодности и выкидышам у людей и животных; железные опилки, рассеиваемые в воздухе, чтобы сбить лазерные системы, выпадают в тундре металлическим снегом; сброшенные бомбы с цементом забетонировали целые районы тундры. И безуспешны протесты — за ученья европейцы платят канадцам хорошие деньги. Север Канады — это снова история, история англо-французского противостояния, трагическая история индейцев и эскимосов, чей разум был прозрачен, пока белые люди не привезли сюда огненную воду. А в заключение книги — продолжение повествования о жизни в доме над Онего в заброшенной деревне Конда Бережная, в «Зазеркалье»: рождение ребенка побудило автора отправиться в самое большое путешествие — к праначалам, заново осмыслить свои жизненные установки, «тропу» которой идет он сам и которая предстоит его дочери. Слово «тропа» является одним из ключевых для М. Вилька: тропа — это не улица, не тракт, не дорога, которую кто-то сделал до нас, это то, что мы создаем сами. Для Вилька каждая его книга — тропа. Книги М. Вилька, не путешественника, но странника («Путешественник смотрит на мир снаружи. А странник — изнутри») — чтение не обычное. Не случайно, одна из дипломных работ, Вильку посвященная, называется «Об интеллектуальном кочевничестве в прозеВилька». Жизнь на Севере не означает изоляции от мира. Его собеседниками являются книги, не те, что пестрят на книжных полках магазина, а другие, побуждающие мысль: Конфуция, китайского философа III века Ван Би, австрийского писателя М. Поллака, швейцарца Н. Бувье, французского философа Р. Генона, поляка Р. Капущиньскогогеопоэтов, певцов земли К. Уайта и В. Голованова…. Несть им числа. М. Вильк много ездит, он постоянный участник фестивалей «Удивительные путешественники». А его дом на Онеге давно стал пограничьем, где встречаются люди из разных миров, местные дяди Коли и тети Любы и заезжие из большого мира — такие, как посол Польши Ежи Бар или французская журналистка Анн Нива. Переплетаются линии дорог во времени и пространстве, неторопливо течет время. «След моей тропы — самый настоящий меандр: очередной поворот открывает неведомые горизонты, случайная встреча — новый круг знакомых, одна книга — дюжину других». По этой тропе М. Вильк ведет и своего читателя.

 Журнальный Зал 

Лиза Биргер
Пятая по счету книга о Русском Севере, написанная бывшим польским журналистом, который вот уже двадцать лет как живет в Карелии, в большом столетнем доме, и транслирует на весь мир свой медитативный опыт погружения в русскую жизнь и природу. И не только в нее: главное, здесь, пожалуй, — это способность, оставаясь в рамках заданной географии, вольно блуждать сознанием по всему миру.

«Знаете, чем отличается книга-путешествие от книги-тропы? — вопрошает автор в предисловии. — Книги-тропы не имеют ни начала, ни конца, это следы единой тропы, в которой пролог может обернуться эпилогом, а эпилог — прологом». Так и «Путем дикого гуся» начинается с картин Петрозаводска, продолжается в Лабрадоре, а заканчивается все там же, на Онеге, где находится утешение от всех странствий. «Заонежье я называю Зазеркальем. Здесь люди такие, какие они есть, и никто не смотрится в зеркало, постоянно контролируя, каким его видят окружающие. В Штатах у меня были знакомые, которые пили в одиночку — перед зеркалом, чтобы никто не увидел их пьяными. В Зазеркалье же пьют человек с человеком и не стыдятся, протрезвев». Дивная, освобождающая проза.

 

©beeline.lenta.ru

 

Ольга Лебедушкина
Знаете, чем путешественник отличается от странника? Пути первого всегда ведут к какой-то цели, а для странника сам путь и есть цель. Поэтому путешественник из своих путешествий, в конце концов, возвращается, а странник упорно движется вперед

И если даже задержится на мгновение в какой-нибудь глухомани, очарованный ее красотой, это вовсе не означает, что странствие подошло к концу, ибо странствие, в отличие от путешествия, есть душевное состояние, а не деятельность профессиональная или любительская. Так начинается очередной, уже четвертый том Северного дневника Мариуша Вилька, и по этой классификации Вильк - настоящий странник. Глухоманью, которая очаровала своей красотой польского журналиста и писателя, стала заброшенная деревня на Онежском озере, где он годами живет в своем  доме без интернета и мобильной связи в дали от цивилизации. Этот том дневника рассказывает  о его жизни в доме над Онего, о  Петрозаводске и Кеннете Уайте, легендарном основоположнике геопоэтики.

 

©Радио Культура

Ольга Лебедушкина. Странствие как анти-travel
В прошедшем году, если судить по его удачам, одно из первых мест в русской литературе по-прежнему крепко держалитравелоги. Достаточно вспомнить «Три путешествия» Ольги Седаковой, «Ошибки в путеводителе» Михаила Айзенберга, «Невозможность путешествия» Дмитрия Бавильского, «Книгу перемещений: пост(нон)фикшн» Кирилла Кобрина, «Вернись и возьми» Александра Стесина. Жанр «писем русского путешественника» во всех его видах и модификациях востребован, это уже своего рода литературное комильфо, не иметь собственной книжки путевых заметок современному русскому писателю вроде как-то и неприлично.

Но вот что обращает на себя внимание: все лучшие травелоги — или вовсе не травелоги, или включают в себя элементы жанровой рефлексии.

«Три путешествия» Седаковой — не столько само странствие, сколько — метафизика странствия, книга не о пространстве, а о времени.

По точному наблюдению Ольги Балла, «записки Кирилла Кобрина о перемещениях (из одной точки экзистенции в другую) при всей общности их внешних примет с травелогами — антитравелоги, а то, что в них описано (запротоколировано? — тут напрашивается какое-то суховатое, принципиально необживаемое, что ли, слово), по существу,антиперемещения. Антипутешествия»1.

Путевые очерки и фрагменты Дмитрия Бавильского снабжены добротным экскурсом в историю жанра — от Радищева и Карамзина до Битова и от Гете и Стендаля до Эрве Гибера. И снова — «невозможность путешествия», вынесенная в название. 

Во всем этом чувствуется какая-то усталость жанра. А возможно — и усталость от жанра.

Сегодняшний читатель избалован и легок на подъем. Вместо того, чтобы читать чужие рассказы на тему «как я ездил в Париж (Венецию, Рим и т. д.»), он, скорее, сам поедет в Венецию или Париж, а недостающую информацию отыщет если не в сети, то — в умном путеводителе, которых сейчас выпускается немало. Одних только новых книг об Иерусалиме за несколько ближайших месяцев приходилось видеть четыре (речь, конечно же, не про замечательный «Город заката: травелог» Александра Иличевского, который не попал в наш список в начале только из-за ограниченности 2013-м годом издания), а «Венеций» было и того больше — не то семь, не то восемь. И все хорошие, солидные издания, не только с иллюстрациями, но и с серьезным научным аппаратом — настоящие исследования по страноведению, истории, культурологии, урбанистике.

Путевая проза — изначально и путеводитель, и пособие по географии, и авантюрное повествование о приключениях в чужих землях, и только затем индивидуальное переживание пространства — на сегодня на глазах теряет все свои привычные функции, кроме той, которая упомянута последней. Но здесь тоже обнаружилась ловушка: акцент сместился с переживания на пространство. Уникальность взгляда — это, конечно, хорошо, но уникальность пространства — интереснее, а нехоженых троп и неразведанных маршрутов остается все меньше, и все эти возможные траектории перемещений по миру уже вовсюделят между собой туроператоры. В этом смысле «письмам русского путешественника» приходится конкурировать с постами на Фейсбуке и фотоотчетами в Instagram с их скоростями и эффектом присутствия. Так что литературному путешественнику, открытому всем этим ветрам современности, приходится меняться: он перестает быть путешественником, и путешествие окончательно перестает быть путешествием.

«Знаете, чем путешественник отличается от странника? Пути первого всегда ведут к какой-то цели, будь то открытие истоков Амазонки, "поединок с Сибирью", изучение племени хуту или тайского секса, — пишет Мариуш Вильк, польский писатель и журналист. — А для странника — сам Путь и есть цель. Поэтому путешественник в конце концов из своих путешествий возвращается, а странник упорно движется вперед… И если даже задержится на мгновение в какой-нибудь глухомани, очарованный ее красотой, это вовсе не означает, что странствие подошло к концу. Ибо странствие (в отличие от путешествия) есть душевное состояние, а не деятельность — профессиональная или любительская».

Глухоманью, очаровавшей странника Вилька, стала заброшенная деревня Конда Бережная на берегу Онежского озера. Мгновение растянулось более чем на десятилетие. С начала 2000-х Мариуш Вильк подолгу живет в простом деревенском доме, без интернета и мобильной связи, вдали от цивилизации, и ведет свой «Северный дневник». «Путем дикого гуся», очередной, четвертый по счету, его том, из которого становится ясно: странствие — не только душевное состояние, но и особый способ письма, и здесь есть два пути: «Первый — напрямик: опираться на известные факты и смириться с тем, что картина останется неполной или даже искаженной. Так поступает большинство авторов. Второй — неторопливые блуждания, порой заводящие в тупик. К сожалению, времена нынче неподходящие для странников. То издатель подгоняет (рынок требует новинок), то читатели возмущаются (я пишу медленнее, чем они читают). Мир набирает скорость, а я спешить не люблю.

Я люблю — странствовать! Все равно, в пространстве или во времени, по городу или по тундре, от человека к книге или наоборот. След моей тропы — самый настоящий меандр: очередной поворот открывает неведомые горизонты, случайная встреча — новый круг знакомых, одна книга — дюжину других. Иногда приходится останавливаться — то паром подведет, то человек опоздает, а то нужной книги не окажется на месте и приходится заказывать ее в другой библиотеке, в другом городе. Никогда не надо переть напролом, спешить. Странствия учат терпению».

Новый том страннической эпопеи Вилька — пожалуй, самый динамичный. В «Северном дневнике» автор-повествователь статичен, он по большей части домосед и созерцатель. Здесь, помимо вслушивания в тишину в доме надОнего, есть реальные перемещения — поездка в Петрозаводск и в Нормандию, следование «синим Путем» Кеннета Уайта, то есть описания событий, которые придают «Северному дневнику» сходство с травелогом. Но стоит заметить: каждое перемещение в пространстве — это следование за книгой, использование текста как бесконечно разворачивающейся топографической карты. Петрозаводск Вилька начинается с Паустовского, продолжается повестью забытого местного историка Тихона Баландина и далее — от текста к тексту. Банальная метафора «чтение — странствие», «письмо — странствие» обращается неожиданным перевертышем: «странствие есть не что иное, как чтение, следование путем странника — не что иное, как создавать тексты». Такое слияние пространства и текста, странствия и литературы (мифа, мысли) заставило бы вспомнить основателя геопоэтики Кеннета Уайта, даже если бы Вильк не был его учеником и последователем. Но именно истории знакомства с Уайтом посвящена срединная часть книги.

Неслучайно глава об Уайте и встречах с ним есть и в книге Василия Голованова «К развалинам Чевенгура». Отечественная школа геопоэтики (вместе с Головановым никак нельзя не вспомнить его коллег, друзей и товарищей по экспедициям Дмитрия Замятина и Андрея Балдина) имеет почти двадцатилетнюю историю, но все же случай этого автора — совершенно особый.

Василий Голованов писал свою удивительную прозу задолго до того, как в отечественном культурном обиходе появились термины «геопоэтика» или «гуманитарная география». Голованов — вообще писатель вне тенденций и моды, при полном, казалось бы, им соответствии. Россия была его главной темой, независимо от того, насколько патриотическая идея была или не была востребована обществом и властью. Он ездил по стране и писал о своих поездках задолго до повального увлечения жанром травелога. Голованов выбирает для поездок и очерков не привычные туристические маршруты, а такие места, о которых обычно говорят «что ты там забыл» — например, лес в 70 километрах от Осташкова, или городок Весьегонск, или степи Верхнего Дона. И вдруг выясняется, что именно здесь самое главное забыли все мы. Пока кто-то говорит и пишет о возвращении к абстрактным истокам, Голованов находит настоящий исток — маленький ручеек, с которого начинается Волга. Пошехонье, придуманное Щедриным, оказывается для автора землей предков. Но самая впечатляющая часть книги — история о том, как вымышленный платоновский Чевенгур обрел реальную топографию, как в топонимах постепенно начали проявляться имена героев, а в лицах жителей степных деревень Верхнего Дона — их лица.

Эта «намагниченность Платоновым», которая постоянно ощущается в тексте, стала поводом для экспедиции «с целью радикального прочтения главного платоновского романа "Чевенгур"». «Чевенгур», помимо прочего, понятие географическое, город утопии. Оконтурить географически месторасположение Чевенгура, привязать его к уцелевшим топонимам, а если удастся — то и к образным сгусткам романа, к его метафорическим «развалинам», а в случае успеха — обнаружить и наследников духа, породившего этот роман-лабиринт, — такова была цель экспедиции... Путешествие «к развалинамЧевенгура» тоже было своеобразной формой прочтения платоновского произведения заново: в путешествии нам хотелось ощутить дух романа органами чувств, буквально прочувствовать его «живьем».

Конечно, это путешествие с книгой, как с картой и компасом в руках, в терминологии Мариуша Вилька оказалось бы странствием. И это еще одна постоянная «геопоэтическая» тема Василия Голованова — взаимное прорастание пространства и текста — литературного, культурного, мифологического — то, как пространство и текст отражают друг друга, как путешествие становится чтением, чтение зовет в дорогу, хотя, если речь о странствии, в конечном счете неважно, находится ли сам странник в движении или в состоянии покоя: он все равно проходит свой Путь.

То, что опубликованная в двух первых номерах «Нового мира» «походная книга» Олега Ермакова — скрытый «анти-травелог», то есть — еще одно «странствие», по Мариушу Вильку, становится понятно после прочтения уже нескольких страниц. Название обещало «кругосветку», пусть и не за восемьдесят дней, а вместо этого нам подбрасывают текст о метафизике фотографии, о «письме посредством света»: сидит себе человек в палатке, на лесном острове, с фотоаппаратом, ловит осеннее солнце в объектив: «А миф о вечном возвращении сам напрашивается, когда ты занимаешься ловлей света, солнечной секунды, светописью, сиречь фотографифией, и с каждым щелчком затвора осознаешь, что эта частица света, упавшая в мир, что мир в ней — неповторимы. Каждый миг словно катастрофа, все повисает на острие — и обрывается, рушится. Рушится мироздание — и тут же возникает снова и снова. И гениальность его в бесконечном многообразии. Хотя это невозможно проверить, как и мысль о вечном возвращении».

 Возможно, прочитавшим Голованова и Вилька и в этой свободной прозе Олега Ермакова постепенно станут видны контуры нового жанра, дающие себя знать на ощупь как «анти-жанр». Как у Вилька — одинокое созерцание мира, освоение пространства как книги, которая пишется и читается одновременно: неслучайно фотографии у Ермакова тоже «пишутся». Вместо головановского Платонова у Ермакова — Твардовский, неспешное путешествие по родным местам поэта, по его жизни и стихам. Все — по законам геопоэтики: «К Твардовскому меня привела местность, ее дороги и реки». Причем, никакой изначальной «намагниченности», никакой влюбленности в текст, наоборот — сначала полное равнодушие к стихам, которые только с продвижением рассказчика в пространстве и времени напитываются светом, сами становятся светописью.

Так или иначе странствие, перемещение в пространстве еще раз становится метафорой литературного творчества и самой литературы: «Я проецировал эту схему2 на ситуацию в литературе. В самом деле, не засуха ли сейчас?

Литераторы советской выделки, оставшиеся неизменными, вымерли; другие стали кочевниками — следуют за читателем, ну, пишут, например, детективы и статьи в гламурные журналы. Старая вера в слово как нечто большее, — усыпляющая вера? пояс муссонов? И здесь бродят толпы литераторов средней волны, они обречены.

И один из них — ты».

Этот «один из них» у Ермакова, опираясь на «посох»-штатив, у Вилька — слушая тиканье старых часов в доме надОнего, у Голованова — колеся на пыльной «ниве» по донским степям, на самом деле идет своей трудной дорогой к слову, как на свет.

 «Дружба Народов» 2014, №3

По северной тропе. Андрей Мирошкин.
Чем путешественник отличается от странника? «Пути первого всегда ведут к какой-то цели. А для странника – сам путь и есть цель». Написавший это польский литератор Мариуш Вильк знает толк в перемещениях по белу свету. Родился и вырос в Польше (в 80-е был пресс-секретарем Леха Валенсы, сидел в тюрьме за политику), жил в Берлине и Париже, преподавал журналистику в Америке, объехал полмира как репортер. В России Вильк уже почти четверть века – приехал, чтобы собрать материал для новой книги, побывал в воюющей Абхазии, стал очевидцем московского путча 1991 года и как-то незаметно для себя остался здесь жить. Сначала 10 лет обитал на Соловках, исходил пешком всю Карелию, потом перебрался на северный берег Онежского озера. Там, в поселке Конда Бережная (самая что ни на есть «кондовая Русь»!), он живет и сегодня. Обзавелся русской семьей, даже по-русски стал статьи писать.

 Вот уже несколько лет Вильк пишет и публикует книги о своих северных путешествиях и изысканиях. Его работа вызывает интерес читателей, неравнодушных к «литературе странствий». В новой книге рассказы о Русском Севере разбавлены историей путешествия Вилька по канадскому Лабрадору. Это самый настоящий дневник – с описанием дорог, спутников, встречных, с экскурсами в историю края, обычаи и ремесла, политические события, с размышлениями о природе путешествий и духе скитальчества, с житейской мудростью и юмором. Это самая настоящая проза из путевого блокнота – фрагментарная и неотшлифованная; с сюжетом, логику которого подсказывают дорога и место привала. Как и всякий закоренелый бродяга, Вильк пишет от руки, и вереница букв в его блокноте образует своего рода тропу.

 

Для Вилька тропа – ключевой символ. В ней заключен целый букет смыслов. Звериная тропа в лесу. Стежка охотника. Тропа цивилизации. Линия сюжета, контрапункт повествования. В одном из очерков Вильк говорит очень важную вещь о «духовной тропе», объединяющей жизнь и географию.

 

Вилька почти всякий раз зовет в дорогу какая-либо история, вычитанная в книге. Нередко – в книге коллеги-путешественника. В этом смысле Вильк – библиофил и архивариус, проверяющий тексты дорожной практикой. Так, несколько лет назад он описал свое путешествие из Белого моря до Онеги по Беломорско-Балтийскому каналу. В нынешней книге Вильк рассказывает о другом северном мегапроекте российских властей – переброске Петром I целой армии через карельские леса и болота. По мнению местных краеведов, которых Вильк расспрашивал, никакого корабельного волока там не было: фрегаты Петр построил уже на Ладоге. Однако героическая легенда, растиражированная в книгах и фильмах, живет своей жизнью.

 

А в Петрозаводске Вильк разоблачает еще один миф. В 30-е годы Паустовский написал повесть о зарождении в Онежском крае металлургии, сделав ее героем некоего Шарля Лонсевиля – француза, осевшего в России после войны 1812 года (конечно же, бывшего революционера). Писатель якобы нашел его заброшенную могилу на кладбище в карельской столице, провел архивные разыскания и, добавив толику фантазии, сделал из этого материала книгу. Так вот, по словам Вилька, никакого якобинца Лонсевиля на самом деле не существовало. Паустовский все придумал от начала до конца, ведь невыполнение заказа Горького для «Истории заводов и фабрик» могло грозить неприятностями…

 

Железоплавильная тема возникает и в очерке о Лабрадоре – туда Вильк с двумя живущими в Канаде друзьями-поляками отправился, чтобы повторить путь культового писателя-путешественника Кеннета Уайта. Маршрут шотландца троица повторила, хотя и с некоторыми отклонениями; вдобавок Уайт передвигался по крупнейшему полуострову Западного полушария пешком и на автобусах, а Вильк со товарищи спустя 20 лет ехал на джипе. Помимо индейских резерваций и девственных лесов, над которыми проносятся на низкой высоте вертолеты НАТО, путешественники посетили и город металлургов Фермон. Видели его терриконы и поразились «железистой красноте» местной реки… Именно здесь, близ сталелитейной столицы Квебека, Вилька посетила мысль о том, что «умножение информации в эпоху Интернета не имеет смысла: она сама размножается, как кролик» – смысл в наше время имеет исключительно «личное переживание мира». В том числе испытанное на разных путях и тропах.

ISBN 978-5-89059-201-9
Издательство Ивана Лимбаха, 2014

Ирина Адельгейм перевод, 2014
Редактор И. Г. Кравцова
Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин
Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2014
Переплет, стр. 248, ил.
Формат 60х90 1/16