Кстати, заглавие многозначное: «корпус» — это и собрание литературных текстов, и тело, телесность, выступающая главной их темой; «Х» может обозна­чать неизвестное или запретное, но это также и сим­вол, указывающий на то, что в этих произведениях, где персонажи обозначены, как правило, местоиме­ниями («я», «он», «она»), исследуется «алгебра же­лания», основные формы его проявления. Во многих рассказах, даже вполне реалистических, место дей­ствия не определено: это могло происходить и в России, и в Германии, и в Англии, и в США. Время действия также растяжимо, хотя по большей части охватывает последнюю треть ХХ — начало ХХI века.

Во многом тематически и стилистически наследуя отцу, Евгений Степанович сближает «память тела» с тем, что он называет «творческим желанием». Он считал — и воплощал это в своих рассказах, — что творческий импульс присущ не фрейдовской «субли­мации», а желанию как таковому, которое само ставит себе препятствия в виде всевозможных табу, чтобы переходить в «соблазн», усиливаться и заостряться запретами. В природу желания входит саморазвитие через самоограничение, и в этом смысле «цивилиза­ция — самовозрастающий Эрос». Желание — всегда взрыв, пересечение границы, которая в чувственной сфере определяется как открытое — закрытое, дозво­ленное — недозволенное, влекущее — отталкивающее, близкое — далёкое.

Следуя семиотическим идеям Юрия Лотмана, Евгений Калачов переносит их в об­ласть эротики и художественного сюжетосложения. Желание само по себе не телесно, это знак отношения, всегда сопряжённого с психологическим и этическим риском. Желание — это «революционный элемент» в устоявшейся картине мира, которая создаётся ци­вилизацией, распорядком быта, условностями обще­ственного этикета. Отсюда внезапное перераста­ние некоторых реалистических сюжетов в гротески и фантазмы, когда сила желания вырывается за гра­ни реального. Даже в самом будничном и упорядо­ченном укладе есть маленькие «ночные авантюры», захватывающие непредсказуемостью. То, чего так не хватает социально­-профессиональной жизни боль­шинства людей, погружённых в бытовую рутину, от­ части восполняется этими вспышками и всплесками желания, которые Евгений Калачов описывает в раз­ных житейских контекстах как «чудотворность бы­тия» и как ответ на стародавний философский вопрос: «Почему нечто, а не ничто?» Евгений Калачов также чувствителен к новейшим технологиям: виртуальность, критика понятия реальности, искусственный интел­лект — и порою вводит эти темы в свои рассказы.