Передо мной, насколько хватает взгляда, расстилается залитая солнцем равнина: там прошли строем и заняли позиции друг напротив друга две враждебные армии. До меня доносятся грохот и гам, оружие и доспехи сверкают на солнце, ветер ласково треплет флаги. Зрелище это может показаться героическим, но я бы все же отметил, что нет на свете настолько дисциплинированной армии, которая не была бы сбродом мужчин с деструктивными намерениям, силой собранных вместе. Среди них нет женщин, нет стариков и детей, нет слабых, раненых, сумасшедших и беспомощных. Внешний вид у этих бравых солдат исключительный, что соответствует исключительности их ситуации, вот только ситуация их не соответствует тому естественному состоянию, в котором какое бы то ни было взращивание человека может чувствовать себя благополучно. Для того чтобы эти группы нелепо выглядящих и нелепо ведущих себя людей добились успеха, они должны располагать не только великолепным оружием, но и таким коллективным сознанием, которое как минимум соприкасается с содержанием сознания каждого, кто принадлежит к их группе. Коллективное сознание обеих групп должно основываться на том допущении, что другая группа задумала что-то недоброе и хочет зла; таким образом, обнаружить разницу в сознании двух групп невозможно.

Цель обеих групп состоит в том, чтобы победить другую, и достичь эту цель можно, только если думающие одно и то же члены одной группы поубивают как можно больше думающих то же самое членов другой группы. Для этого требуется великолепное оружие — поэтому они и пришли сюда, хотя лично каждый из них мог бы заняться чем-то другим, воспользовавшись совсем другими орудиями. На уровне личного сознания невозможно представить себе убийство без личной ненависти, а достаточная для убийства ненависть поднимается во мне, когда другое лицо самым резким образом противостоит моим интересам. Здесь, однако, друг другу противостоят люди, которые вероятнее всего вообще не знакомы,  и тем не менее они, как группа, могут достичь успеха только при условии, что в интересах группы выработают в себе такую ненависть, которая — за отсутствием знакомства — не имеет личной направленности.

Эти логические дилеммы, которые становятся моральными дилеммами только в своих последствиях, до сих пор не удалось разрешить ни одной армии и ни одной мировой державе — не удалось по той причине, что два идентичных по содержанию коллективных сознания невозможно обратить друг против друга в том смысле, как если бы между ними имелись непримиримые противоречия, а с другой стороны не существует такого коллективного сознания, которое было бы способно целиком и полностью соответствовать каждой эмоции всех без исключения участников коллектива.

Пока эти орды мужчин развертывают свои колонны друг напротив друга, на каждой из сторон, наверное, может действовать коллективная ненависть, поскольку она еще никого конкретно не касается, но стоит им только занять позиции друг напротив друга, эта коллективная обоюдная ненависть должна по необходимости появиться в личном сознании каждого как нечто такое, с чем они на самом деле не имеют ничего общего. 

На уровне личного сознания мне никогда не придет в голову воевать против человека, который находится в том же положении, что и я, и ощущает то же самое, что чувствую я сам. Напротив, в таких отношениях взаимности на уровне личного сознания мы всегда отыщем возможность обоюдности. Впрочем, именно эту возможность коллективное сознание назначает единственным источником необходимой для успеха коллектива ненависти, когда утверждает, что победить бессмысленную и ничем не мотивированную ненависть, которую испытывают ко мне члены другой группы, можно только положив на поле боя всех без исключения носителей этой бессмысленной и ничем не мотивированной ненависти, хотя мои собственные личные мотивы не могут быть ни более осмысленными, ни более обоснованными, раз уж я как минимум в той же мере не знаю их, в какой они не знают меня. Но несмотря на все это на уровне личного сознания нет никаких особых препятствий для того, чтобы я принял такой способ аргументации. С одной стороны, потому что в других вопросах я тоже признаю правомочность касающихся меня решений коллектива, с другой стороны, человека, который стремится меня убить, мне придется убивать просто из самозащиты, и в данном случае моим мотивом будет его ничем не мотивированная ненависть.

Но в тот момент, когда группы, воодушевленные коллективным сознанием идентичного содержания, сходятся в рукопашной, установка коллективного сознания, предназначавшаяся для того, чтобы выступать от лица индивидов, всё же становится несостоятельной, ведь лицом к лицу оказываются люди, которые в принципе не могут чувствовать по отношению друг к другу ничего личного, но тем не менее вынуждены участвовать в кровавой бойне ради спасения жизни — своей собственной или боевых товарищей, принадлежащих к той же группе и, стало быть, лично знакомых. Таким образом коллективное сознание набирает силу, однако ни шум битвы, ни страх, ни чувство товарищества (которое кажется столь возвышенным, потому что других личных чувств уже не осталось) не могут заставить человека забыть, что весь этот ритуал кровавых убийств не имеет ничего общего с коллективным сознанием, посредством которого я дал пробудить в своем личном сознании готовность в этой бойне участвовать. Остается дилемма, кото­рая является ничем иным, как дилеммой противостояния личного и коллективного сознания внутри цивилизации. Эту дилемму не могут разрешить даже стремящиеся к абсолютной безличности современные методы ведения войны. Пилот, который сбросил бомбу на Хиросиму, не смог связать эту меру безличности с собственной личностью, и это ввергло его в безумие.