Самая толстая (480 страниц) и тяжеловесная (в прямом и переносном смыслах) книга из нашего списка. Ольга Мартынова – поэт и переводчик, автор книг и эссе на русском и немецком языках. Тема «Разговора о трауре» самая что ни на есть печальная – книга посвящена смерти мужа писательницы – поэта Олега Юрьева (1959–2018). Траур как явление, траур как метафизический опыт, траур как предмет литературы в работах Ролана Барта и Джоан Дидион. Автофикшн, вырванные из привычного ритма жизни размышления о природе любви и памяти. Местами текст книги настолько поэтичен, что невольно ловишь себя на мысли о том, что читаешь верлибр: «Есть города, все повествования о которых кружат вокруг того, что они граничат с потусторонним миром. Каждая петербургская летняя ночь колеблет перегородки между мирами. Видел ли Орфей в водах Авернского озера отражения огней петербургского трамвая?» Рекомендуем всем ценителям безмерно красивой и интеллектуальной прозы, а также тем, кто устал от беспрестрастного бега времени.

Источник

Ценность книги Ольги Мартыновой в том, что она расширяет пространство нашего экзистенциального воображения, превращаясь в воспоминание, которое хранится в тайнике нашей души. И в дальнейшем, когда мы неизбежно окажемся в пограничной ситуации, когда мы останемся один на один с холодным, абсурдным, несправедливым миром, эта книга может вернуться к нам, как писал Монтень, ничего не потребовав и нисколько не возмущаясь, что мы пренебрегали ею столько времени.

Текст

Книга поэта и прозаика Ольги Мартыновой, живущей в Германии, пишущей по-русски и по-немецки, — дневник за неполные три года, прожитые ею после смерти мужа и до близнечества и двойничества близкого ей человека — поэта, прозаика, драматурга Олега Юрьева (1959–2018). Записи начинаются спустя почти месяц после смерти Юрьева (внезапной, хотя он долго болел), в августе 2018 года, и обрываются в январе 2021-го, но время от времени сопровождаются авторскими комментариями из более поздних времен, изнутри совсем большой беды — из 2022-го.

«Рана — горячая, открытая, она пахнет шелковистой кровью, — записывает Мартынова на самой первой странице. — Шрам — холодный, закрытый и уродливый». Она пишет из состояния свежей разверстой раны.

Сама ситуация здесь такова, что ни исправить, ни исцелить ничего невозможно («Самая безответная любовь, — пишет Ольга в августе 2018-го, — это любовь к умершему»). Но с самого же начала Мартынова — может быть, делая над собой не представимое внешнему человеку усилие, — выводит разговор о личной трагедии на уровень именно разговора о трауре как человеческом состоянии вообще, исходящего из личного опыта и выходящего за его пределы. С первых же строк она говорит формулами, ищет формул, способных пригодиться любому человеку, оказавшемуся в сопоставимой беде.

«Перед лицом смерти: отсутствие настоящего. Одновременное протекание прошлого и будущего. Между ними вакуум. Темпоральная аномалия, связанная с пограничным опытом».

Там, где, казалось бы, немыслимо ничто, кроме рыданий и отчаяния, Мартынова занимает самую, кажется, трудную из возможных позиций: она заговаривает сдержанным, жестким, как бы отстраненным голосом аналитика. Препарирует удел человеческий с помощью теоретических инструментов.

Конечно, это защитная реакция — но очень конструктивная и требующая огромной силы.

«Позже жизнь будет просачиваться внутрь сквозь поры времени и своим зловонием заполнять это стерильное пространство без настоящего — настоящим. Агрессия настоящего».

На той самой первой странице, которая — сплошная разверстая рана, местоимения «я» вообще нет, оно появляется только спустя одиннадцать дней после начала этого письменного разговора, и то не первым; первое местоимение, возникающее тут чуть раньше, — «мы» (относящееся к автору и их с Олегом сыну Дане).

«Разговор о трауре» — это и разговор с Олегом («через вай-фай — в Ничто»), и хроника внутренней и внешней жизни автора без него, и воспоминания о прожитой с ним большой жизни, и сопоставление собственного опыта беды с таким же опытом у других — «потребность узнать, как другие пребывающие в трауре справляются с тем, с чем справиться нельзя» (Тютчева, похоронившего любимую женщину; Елены Шварц, похоронившей мать — «самого важного человека в ее жизни»), и наблюдения за тем, как трансформируются в проживаемой ситуации мысли и чувства (пристальность и беспристрастность этого наблюдения, удерживаемая при этом дистанция между ними и собой не раз приведет на ум Лидию Гинзбург: «Мысль движется лишь такими простыми шагами. / Более сложные мысли блокируются»; «Первоначальное оцепенение всех чувств иногда идет на убыль. Как при неожиданно затянувшейся операции на зубе, когда боль бойко пробивается сквозь анестезию. Но что значит “боль”, если она не телесная? <…> Боль и оцепенение (“паралич чувствительности”) — попеременно. Точно дозированные, чтобы человек все же оставался в живых»), и представления о том, что было бы, если бы все обернулось иначе («Я пытаюсь представить, что бы сейчас делал Олег, если бы умерла я, а не он»), и даже взгляд извне на собственную работу по письменному осмыслению происходящего — да с видами на предстоящую публикацию, которая, как видим, и состоялась: «Я стою на сцене и выступаю в качестве эксцентрика боли. / Как если бы я продавала свой траур. Но не делай я этого, это было бы, как если бы я предала Олега и себя»; но прежде всего — дневник мысли, постоянная, упорная ее выработка.

Язык не поворачивается говорить о каких бы то ни было обретениях на таких путях, но они действительно есть. Может быть, не для самой себя (в откровенном, честном письме на такие внутренние темы, при всей его терапевтичности — чем и спасаться пишущему человеку, как не письмом? — вообще есть что-то от самопожертвования), — хотя, наверно, отчасти и для себя тоже, — но спасительные формулы Мартынова все-таки находит. Уже потому, что находит беспощадно-точные имена переживаемым ею состояниям.

Как говорил человек, точно не искавший утешений и не веривший в них, Эмиль М. Чоран, — уже и забылось, точно ли такими словами говорил и где именно, но жить без этих слов совершенно невозможно, пусть они будут и здесь: «Жизнь безутешна. Но утешает уже хотя бы то, что мы об этом говорим».

Источник