«...поэтика Виктора Iванiва — это не постмодернистская ироническая цитатность и не обэриутское разрушение авторитета, а трагическое «призывание» традиции, которая жертвует собой ради сохранения речи. Подобная конфигурация создает ситуацию предельного, титанического напряжения: поэт оказывается в положении субъекта, который должен одновременно удерживать в языке несколько онтологических и дискурсивных режимов, не позволить ни одному из них заглушить остальные и при этом — оставаться в пределах человечески переживаемого опыта, что требует поистине нечеловеческих усилий. Недостаточность и фрагментарность внешних, социальных и институциональных механизмов, способных перераспределить это напряжение , ведет к тому, что все оно аккумулируется в одном месте — в поэтическом субъекте и его тексте. В этой аккумуляции проявляется титанический аспект всего творчества Iванiва: не в романтизированной «силе гения», а в том, что сама поэтика вынуждает его быть оператором чрезмерного множества модусов бытия — до той степени, когда язык становится одновременно единственным средством удержания мира и тем инструментом, через который это удержание может обернуться саморазрушением».

Полный текст рецензии

И вам повезло

Мир, где нет никакого завтра

Поэт, прозаик, филолог из Новосибирска Виктор Иванов (1977–2015) под псевдонимом Виктор Iванiв при жизни выпустил пять поэтических и столько же прозаических книг, стал лауреатом Международной отметины имени отца русского футуризма Давида Бурлюка и Премии Андрея Белого, финалистом премии «Дебют», дипломантом премии «Московский счет». Большинство его стихотворений – их примерно 1700 – так и не изданы.

Собрание избранных стихотворений включает произведения 1995–2015 годов, причем, как отмечено в издательской аннотации, части этого свода были в разное время утверждены самим автором.

Полный текст рецензии.

<...> Перед нами редкостный случай удачного собрания, составленного в хронологическом порядке, — чаще частого этот вариант композиции предательским образом обнажает все вывихи юношеских вещей, с которых, увы, и приходится начинать чтение. Здесь — уже в текстах 1995 года (поэту восемнадцать) — та парадоксальная логика поэтических ассоциаций, которая в дальнейшем получит развитие у Iванiва, сильная звуковая правота:

и галка гулко глухо поднялась,

иголка неприветливо сюда прокралась, пробралась,

но это непослушно пропустив,

рябина, как ребёнок сонный, прилегла,

и робость тропкой пробегла,

и поступь пустяков неумолима. 

<...>Многие другие стихи здесь явно перекликаются с воронежским периодом Мандельштама, наследуют его просодии, его семантической непредсказуемости и заставляют вспомнить слова его исследователя Ирины Сурат о «неводе, закинутом предельно далеко»:

Говоришь объедающий голод

говоришь что всё просчитал

и енота ожоговой трогая

из плоящейся раны достал

и на древо с его каруселью

календарик дарёный глядит

над сушёною ссученной елью

той что буквой засохшей кроит

Там, где звук ведёт через зияния любой ассоциативной обусловленности, фактически отменяет её, получаются лучшие стихи книги. Временами же на место такой обусловленности встаёт, кажется, энергия сна с его потоком сознания, непредсказуемостью сюрреальных ассоциаций («Небольшое задымление веселит, видимо, что в воздухе висит. / Прочитал хорошую статью Семеляка про развоплощение и проявку земляка. / Снился сон позавчера, когда солнце вставало, / веки его от меня закрывали»). Книга крайне диалогична, здесь множество посвящений коллегам по перу (от Александра Житенёва до Василия Бородина), и тут занятно отметить, как работает у Iванiва механизм посвящения — будучи предельно далёким от зримого образа адресата или представления о нём (на мой взгляд, это самый подлинный вариант). 

«Со стороны» эта поэзия, возможно, выглядит как набор чрезмерно переусложнённых ключей и воззваний. Можно ошибочно заметить (как всегда о сложной поэзии), будто она сведена к кругу «своих» и «понимающих», — что на самом деле опасный стереотип. И вот хочется спросить: что более подлинно — тексты многих и многих разноталантливых наших современников, так или иначе подразумевающих категорию читателя и понимания, или этот сюрреальный поток, изначально подобные вопросы отринувший и следующий чистому Замыслу?

На мой взгляд, ответ очевиден.

Журнал «Пироскаф». 2025. №9

РАСПАД-РОЖДЕНИЕ

Как известно, Вячеслав Иванов (Иванович, а не Всеволодович; и да, паспортный однофамилец Виктора Германовича Иванова) говорил, что значимость писателя определяется в том числе и количеством неопубликованных рукописей, оставшихся после смерти. Виктор Iванiв опубликовал за свою короткую жизнь много, но многое только сейчас находит путь к читателю. Причём речь идёт не о черновиках, дневниках или стихах на случай, а о полноценных стихотворных и прозаических текстах. Тем интереснее посмотреть, как звучат эти стихи в год публикации. Это, разумеется, ничего не будет значить для наших потомков лет через пятьдесят, если они будут и если они будут читать наши стихи. Для них дата «2014» будет приблизительным маркером некой точки в плюсквамперфектуме, дата публикации же не будет значить вообще ничего (какое значение для восприятия «Элегии» Введенского играет тот факт, что она была опубликована в 1967 году?). Но мы живём сейчас, и нынешний контекст — то, что определяется нами и определяет нас. Но, разумеется, контекст всеми видится по-разному. Я говорю сейчас о собственной оптике. 

Лет двадцать назад, когда Виктор Iванiв дебютировал, было ощущение (у меня!), что закончился большой поэтический цикл и сейчас должен начаться новый — и начаться либо с периода нового брутального варварства, либо с вдохновенного языкового взрыва, с новых обэриутов или Платонова. И из всех тогдашних дебютантов Виктор (как поэт и прозаик) более всех соответствовал этим ожиданиям. Но в момент написания вошедших вподборку стихов и в момент смерти поэта (2015) на некоторое время возобладал (в молодой поэзии) тренд на безэмоциональную постмодернистскую медитацию и деконструкцию — и живой, «бешеный», прорывающийся к последней правде о вещах язык Iванiва, его страстная интонация, подозреваю, казались кому-то (несмотря на внешнюю «левизну») несколько архаичными; сейчас время вновь повернулось к таким стихам — но в них есть хтоническая стихийность, а опыт последних лет приучил нас (и правильно приучил) к страху перед всяческой «хтонью», не контролируемой разумом и вкусом, лишённой иронического остранения. Парадокс поэзии Iванiва в том, что во многих случаях это остранение является зыбким, «квантовым»: оно одновременно присутствует и отсутствует. Если воспринимать подборку из 14 стихотворений как цикл, то сквозной мотив в нём — какая-то мрачная love story с надрывной ревностью и полублатной тоской в тоскливой глухомани, вдруг нарушающаяся прорывами из прошлого и/или параллельного мира, когда неясно, что чему снится.

Я так хочу тебя не знаю почему
Хочу чтобы ты сделала мой предпоследний день
Я так хочу посадить на кухонный нож
Того другого и потому к тебе я еду

И рядом:

Приходит осень снится ей
Какой-то марафонец одноногий
И снеговик что делает теплей
Её пустые шерстяные ноги…

...И смотрит он за ней обворожённый
Иль обмороженный на станции в снегу
И падает как замертво рождённый
На руку каждую надев по сапогу

Но в итоге (нет, не в итоге, ибо с этого всё начинается!) все эти бредовые и тоскливые сны — предвестие (или признак уже свершившегося) Апокалипсиса, и, значит, всё уже всему одновременно и всё рядом:

И в пожаре засев столоваться вступает конь блед
Перевёрнутый ищет цирк по всему Подмосковью

Нигде, может быть, так не видны разнообразные корни поэтики Iванiва, как в этих стихах — и это едва ли не в последнюю очередь Хлебников, которым он занимался как учёный. Скорее перед нами — парадоксальное сочетание ноток Летова и Высоцкого с зыбким и неровным бредом Вагинова и мальчишеской и сновидческой «дикостью» Поплавского и Ривина. Это очень интересное и странное сочетание; к тому же — как и у Ривина — постоянное вторжение цитат из расхожих сентиментальных шлягеров («сиреневый туман»). И ещё раз чувствуешь, как поэт буквально везде избегает даже намёка на глянцевую «завершённость», на блеск текста, как он, начав с прекрасной строки, приглушает и огрубляет последующие — только не поставить в конце эффектный пуант, потому что это и будет конец всему. Конец всё равно настаёт — но это неблагополучное окостенение, а распад-рождение без конца. Что страшнее — не знаю.

Журнал «Воздух», № 45

В Викторе, одном из ярчайших поэтов и, возможно, лучшем прозаике своего поколения, чувствовалась какая-то обреченность; впрочем, в том поколении, чье творческое формирование выпало на не худшие (как мы сейчас, имея с чем сравнить, понимаем) времена, такая обреченность была во многих: это было лишь первой из череды страшных и безумных сюжетов, героями которых стали самые талантливые и потому, возможно, самые внутренне уязвимые. У Iванiва эта уязвимость выражалась прежде всего в той напряженной серьезности, с которой он добивался от себя и от других ответа на самые глубинные человеческие и творческие вопросы; он мог уйти от этой серьезности во флегматичное самопогружение, но не в джентльменский учтивый разговор ни о чем, не в ни к чему не обязывающую игру. И такой же бескомпромиссной была его поэтика.

Полный текст