Валерий Шубинский

ПРЯМЕЕ НЕКУДА

Дарья Мезенцева не то чтобы «ворвалась» в современную поэзию — но вошла так стремительно и с такой уверенностью, и так естественно заняла принадлежащее ей место, что трудно поверить: три года назад ее еще почти никто не знал. Ее первая книга, вышедшая два года назад в Издательстве Яромира Хладика, задала такую высокую планку, что дальнейшего приходилось ждать не без тревоги. Но вот перед нами вторая книга — и мы видим еще большую свободу и точность голоса, при не меньшей его силе. Если в первых стихах выстроенный этим голосом мир иногда достраивался (заполнялся словами, облицовывался словами) с небольшой (прощавшейся читателем) мерой приблизительности, то теперь этого нет. Власть художника над своим миром полна, и это не деспотическая, а легкая, желанная словам и вещам власть.

За последнее десятилетие в русской поэзии было немало блестящих дебютов — видимо, скверные и тревожные времена иногда не мешают поэзии, а помогают, — но даже на фоне этого яркого поколения присущие Мезенцевой «тайновидение, властность и толковость» (три качества, необходимые поэзии, по Хармсу) впечатляют.

Сила и раскованность дыхания — то, что замечаешь в первую очередь. Дух, который воистину дышит где хочет. Который по прихоти своей захватывает все попадающиеся на глаза явления мира и культу­ры (последних очень много, автор — филолог-классик, человек впечатляющего разнообразия интересов). Которому все, стало быть, интересно, все странно, все страшно. Но это — умный дух, чьи эмоции — на подкладке трезвого понимания; эта трезвость, впрочем, тоже пьяна, хотя иначе: пьяна не тривиальным восторгом или страхом, а безоглядным безумием (безумием ли, однако?) выхода за собственные границы:

Итака? Итатка! со мной говорит

лепидоптеролог с Ист-Сенека стрит

вдевали иголки равняли крыла

блестели чешуйки искрили дотла

я духа индией владею

невидимо о ней жужжу

я муха мертвый за идею

я бестебяшный я лежу

я валео и ты валей

я мор я список кораблей

горят тетрадные края

когда я жил я умер я

Но почему книга называется «(не)прямые речи»? В чем их прямота и непрямота? Что имеется в виду? Четверть века назад — а кажется, что совсем недавно — критиками обильно обсуждался вопрос о возможности прямого высказывания, или «искренности», в современной поэзии. Было ощущение, что та неосуществимость или запретность исповедальности, простоты первого лица, запретность, которая конституирована культурой (а для простодушного обывателя этого запрета никогда и не было), каким-то сложным способом, внутри культуры, может быть преодолена. Это оказалось очередной утопией, но это не отменяет заданного вопроса.

Потому что бывает прямота непрямоты. Речь о непоправимой и дерзкой самотождественности поэта — при осознании зыбкости и множественности собственных личностей (или их проекций).

Их много, они разновременные, разновозрастные, разнополые, они наступают друг другу на пятки и задевают друг друга локтями, постоянно притворяясь друг другом:

твоя правда отвернитесь это да

я и сам себя не видел никогда

до сих пор но понял без труда

я такая же пустячная вода

Вода — в данном случае лед/гололед, обладающий свойством отражения/прозрачности. Другой повторяющийся мотив — зеркало. Поэт не знает, кто он, но он во всем видит себя; он догадывается, что он — одна из проекций чего-то неуловимого, и узнает в других проекциях двойников. В самом деле, кто он/она? Кто говорит о себе «я»? Ларбо в Кронштадте? Софокл? Навсикая, о которой пишет Софокл? Достоевский? Заболоцкий? Вордсворт? Кассандра? Антигона? Рамануджан? Покойный дядя? Это удивительная поэзия, где нет сложных отношений с другим, потому что этим другим мгновенно становишься: он обретает в стихах свой голос, но это не голос персонажа (не, условно говоря, «Орина — мать солдатская»), а еще одно лицо автора. Бесконечные прозрачные отсылки и цитаты («плывут писатель и поэт / косяк сомнамбул стая пьяниц» или «моя любовь к тебе сейчас котёнок / родившийся в Бубастисе священном») — отсюда же. Чужая речь больше не осознается как чужая: в ней отражаешься как в зеркале. Ее даже не передразниваешь (хотя ощущение постобэриутской травестии возникает): она сама по себе начинает паясничать и менять регистры. По этой же причине невозможно представить себе Мезенцеву нечто описывающей: это предусматривает жесткую субъектно-объектную иерархию, что совершенно не для ее поэтики. Очевидно, что в этой поэтике невозможно ни упоение собственным (моим и только моим) страданием, ни надменное, свысока, сострадание, ни равнодушие. Все, что происходит со всем, происходит со мной («иль я не с вами таю, дни...», как сказал другой поэт). Казалось бы, в силу этого «прямая речь» становится окончательно невозможной, ибо — кто субъект речи и в чем ее содержание? На самом же деле именно на этом пути и обретается возможность окончательной прямоты, которую обретает, однако, не бытовая «личность» автора (которая, впрочем, тоже обретает иногда голос среди других персонажей и собирается, скажем, «уехать на дачу к аннетт»), а нечто, стоящее за всеми его бесчисленными личинами: 

лежит мое бедное сердце 

под троей известно седьмой 

клянется осталось вглядеться 

однажды вернется домой

Речь оказывается непрямой настолько, что прямее некуда. Своеобразие отношений поэта с речевым и культурным материалом (и собственной эмоциональностью) и стихийный (при всей внутренней культуре) склад его дарования таковы, что это не может не сказаться на просодии. Стих Мезенцевой в большинстве случаев — не академический (строго выдержанный в канонических рамках) регулярный стих, не верлибр, даже не полиморфный стих в его привычных формах. Всегда включается уникальная для данного стихотворения ритмическая модель, которая выстраивает слова под себя, рифмуя там, где ей самой (не поэту как демиургу) нужно, но только там:

опрятны беспечны

кротки смирны

мужеподобные актрисы

девушки-пальмы

в хороводе

теряют плащи

и льняные ризы

а мне обещали жениха

но я не пекусь о светлых одеждах

мне бы управиться с колесницей

выйти вовремя на орхестру

я Навсикая играю в мяч

и это ничего не знач

и только Навсикая где-то

в мяч играет я тону

я раздута я раздета

мой пестрый мяч

летит ко дну

дурацкий мяч

мне нужный

одному

Я привел только один — и, возможно, не самый характерный пример, но сильно подозреваю, что и он излишен, потому что читатель сейчас приступит к самой книге. Уверен, что чтение будет радостным.