Оксана Васякина

Другой жизни не будет

Человек привязан к чужим страданиям, я пишу это потому, что сама неуемно слежу за болью окружающих, болью на экране смартфона, болью в тексте. Моя тяга к мемуарам XX века была частью моей литературной учебы, я их пытала, разбиралана со ставляющие, искала общие места и щупала причину связности текстов, основа которых — хаос жизни.

У этой учебы был и другой аспект. Мою страсть к прозе узниц ГУЛАГа можно объяснить чувством ужаса от наблюдения за мучением других и облегчением от непричастности. Я читала и неустанно играла в примерочную — путь зэка сродни алгоритму, на каждом уровне которого героиню пытают: на что ты способна ради выживания?

Читая, я не могла смириться с мыслью, что прожитые в заключении годы — не параллельное существование, не сон и не длительная остановка, это сама жизнь. Смиряться с этой мыслью я стала только недавно и теперь, отвечая на вопрос: неужели мгновения, которые я проживаю сейчас, — единственные, невозвратимые? — сама себе говорю: да, другой жизни не будет. Это меня страшным образом восхищает.

На могильном камне Хеллы Фришер выбиты три даты: 1906, 1937 и 1984.

В ноябре 1975 года она писала:

"Сегодня 38-я годовщина гибели! <…> Ох, Томик, неужели так было, могло быть!"

Под годовщиной гибели Хелла имеет в виду арест в 1937-м. Лично мне, и, полагаю, подавляющему большинству читателей ссыльной прозы, присущ интерес к жизни посмертной. Но Алена имеет интерес «поперечный», она спрашивает:

"А какой была Хелла, когда ее посадили? Был ли в ее жизни после освобождения хотя бы один человек, который это помнил? Кто мог бы помнить?"

Алена отправится на поиски досмертной биографии Хеллы Фришер. Но как найти жизнь, к которой не стремились вернуться, — ту, разрыв с которой не желали зажить?