«Трудно переоценить значимость вышедшего двухтомника для всей поэтической работы, которая производится и будет производиться дальше на русском языке. Составители – Ольга Мартынова и Валерий Шубинский – проделали поистине титаническую работу, которая бы сделала честь любому крупному научному коллективу. Мало того, что мы впервые имеем практически полное собрание созданного Юрьевым в сфере поэзии (что уже само по себе было бы огромным делом). Но мы имеем собрание откомментированное, собрание, где теперь любой желающий может почерпнуть сведения не только о публикационной истории каждого стихотворения, но даже узнать, в каком именно блокноте, в какой тетради оно впервые появилось, что называется, «от руки»! В истории современной поэзии всё это, вместе взятое, практически беспрецедентно.

Всё это важно тем более, что Юрьев – поэт такого масштаба, такой мощи и глубины, что не удивлюсь, если для дальнейшего развития русской поэзии значение будут иметь даже наброски и отрывки его стихотворений (а они, между прочим, в двухтомнике тоже есть!). Особенно теперь, в последние два-три года, когда русский поэтический неомодернизм, чьим ярчайшим представителем и блистательным идеологом был Олег Юрьев, окреп, приобрёл массу сторонников и продолжателей (включая и самое молодое, самое новое наше литературное поколение) и развивается вширь и вглубь по всем направлениям».

Богдан Агрис, «Кварта»

«Отдельные сборнички стихов теперь выстраиваются в ряд, обретают логику последовательности. Особенно важно, что становится доступен корпус ранних сочинений поэта — многие из них публикуются впервые, демонстрируя генезис зрелой поэтики. Они показывают, что Юрьев был поэтом последовательного стадиального развития, четко эволюционировал от книги к книге. (...) Молодой Юрьев занят медленной, въедливой саморефлексией, свое нахождение в мире он сопрягает с высокими категориями бытийственного порядка, субъект его стихов болезненно, обостренно ощущает себя в космосе — впрочем, этот космос соразмерен человеку, поскольку является, несмотря на парадокс, космосом локальным, космосом позднего ленинградского модернизма».

Валерий Отяковский, «Знамя»

У меня была мечта: взять одну строфу — желательно максимально невежественного автора — и сделать вид, что в этих строчках содержится код всей человеческой культуры, то есть раскрутить сообщение, содержащееся в неумело составленных словах, как если бы, скажем, инопланетный толкователь расшифровывал земную цивилизацию по немногим оставшимся от нее следам. Идея состояла в том, что сама форма стихотворных строк способна таким образом закодировать культурную информацию, что верно найденный подход может развернуть пространную картину, предполагающую ее культурологическое, социальное, историческое и эстетическое истолкование. Сейчас я понимаю, что в таком замысле, который, к сожалению, а скорее, к счастью, не осуществился, был тот порок, что я подспудно полагал, будто мне известно, по крайней мере, что такое поэзия, ну, или хотя бы поэтическая форма.

Мой замысел основывался на знакомстве с творчеством моей московской соседки, получившей на старости лет отдельную квартиру и на радостях начавшей писать стихи — ко Дню космонавтов, к Женскому дню, к Первому мая, а потом и вовсе без повода — о весне, о чувствах. Я прочитал ее толстые тетради. Сперва смеялся и смешил какими-то строчками своих друзей. Затем задумался и брался доказать, что, если отнестись к поэзии моей соседки как к культурному коду, то информация, которую из нее можно извлечь, — бесценна.

Подвох ждал меня не со стороны дилетантских стихов: здесь всё, как я и предполагал. Сюрприз ждал меня, когда я внимательно прочитал стихи Олега Юрьева, впервые собранные в удовлетворительном объеме в изданной в 2004 году книге. Я на какое-то время был дезориентирован вовсе, как будто меня лишили способности различать верх и низ. Я перестал понимать, что такое лирика, и, хотя нет традиции, с которой стихи Юрьева порывают, как и нет, на мой взгляд, такого поэтического явления, которое было бы неведомо стихам этого автора, в них есть такая ускользающая от формулировок новизна и необычность, что не только оторопь, но порой и страх пробирает: кто мог так отчетливо надиктовать этому человеку строки, наполненные почти запредельными смыслами? Это поэт, но какой-то другой поэт.

Полный текст